из школьных сочинений
Прочитала "ЕО" и спешу поделиться: все оказалось совершенно не так, как учили в школе — лишние люди, обличение светского общества, где процветают одни лишь посредственности, а тот, кто наделен хоть малейшим проблеском ума и таланта, вынужден страдать и скучать, энциклопедия русской жизни и образ декабриста. Может, конечно, и про декабриста, но главное - это же l'education sentimentale, роман о воспитании чувств.
Модный чудак-интеллектуал, живущий головными теориями и ложным чувством превосходства (эпиграф!), скучает, зевает — ухитряется прозевать огромную живую жизнь, которая кипит вокруг: тут и Дидло, и Страсбурга пирог нетленный, и ножки, и на красных лапках гусь тяжелый, и деревенские гадания, и песни за сбором барской ягоды: нет, рано чувства в нем остыли. Потому и лишний человек, что нет контакта с реальностью, и не одна реальность в том виновата. Вместо совести — ум и честь, вместо чувств — взгляд холодный и проповедь. Можно сказать, что Ленского убили светские конвенции, а можно назвать это риторикой поступка и законами чести (раз уж декабрист - выйти на площадь, и плевать, что план был дурацкий и надежды на победу никакой, главное - выступить). Нарочитая оригинальность (бранил Гомера, Феокрита, зато читал Адама Смита) и выпестованное тщеславие — следствие строгой самоцензуры, часто присущей людям интеллектуального склада: многообразие ощущений раскладывается по полочкам и фильтруется так жестко, что для преодоления тщательно выстроенного высокого порога чувствительности нужно нечто резвычайно яркое, мощное — брусничной воды недостаточно, а когда надоедает и шампанское, начинается хандра и разочарование. Думал, вольность и покой (формула еще повторится!) замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан. Прелесть мечтательной провинциальной барышни умному человеку понятна, но этого мало: поразить может только величие княгини в малиновом берете, тем более — недоступной.
Чацкий, как и учили в школе, той же породы. Оба где-то долго мотались, оба вернулись с корабля на бал в протухшее светское общество и не находят общего языка с московскими старухами (а вы всегда находите общий язык со старшим поколением? ну-ну!), один выступает с едким энтузиазмом, громогласно и несколько наивно, другой, года на три постарше, — лениво и исподтишка, один описан с горячностью, выдающей самооправдание, другой — со здоровой дозой дружеской иронии, но амплуа выбрано. Диагноз похож, и лечится одинаково: шоком, болезненной прививкой реальности. Софья, обиженная долгим отсутствием жениха и его бестактными насмешками над всем, что ее окружает, выбирает откровенное ничтожество в тщетной надежде на высокие душевные качества, но, не наделенная иммунитетом, сама жестоко обманывается. Татьяна единственная обладает чувством реальности: в деревне — любила русскую зиму, поля и дубравы, французские романы и Мартына Задеку, в светском обществе — казалась верный слепок du comme il faut, отсюда и моральное чутье, отсюда и честность по отношению к себе и другим. Наступает развязка: в какую бурю ощущений теперь он сердцем погружен! Все, процесс запущен, душа ожила, дальше была бы дешевая мелодрама, а значит - блажен, кто праздник жизни рано оставил, не допив до дна бокала полного вина, кто не дочел ее романа и вдруг умел расстаться с ним, как я с Онегиным моим.
А может, потому и энциклопедия русской жизни, что вычитать можно все, что угодно. А можно просто гадать по строчкам.
В общем, погуляю немножко и пойду читать "Руслана и Людмилу". О новых открытиях сообщу дополнительно.