Обычно в Лондоне я всегда захожу в Tate Britain, к Тернеру: такая у нас с ним традиция. То ли он из тех странных людей без особых примет, что не оставляют улик и отпечатков пальцев, только впечатления, то ли это преимущество моей плохой памяти, но смотреть можно бесконечно: затягивает. Сейчас я временно невыездная, и он приехал в Пушкинский. Кажется, привезли даже больше, чем обычно выставлено в Тейте (а может, просто забылось).
Описывать бессмысленно: Тернер изображает транс, причем весьма точно. Возможно, это наследственное: его мать закончила сумасшедшим домом – наверное, просто не умела рисовать, не могла отделаться от своих страхов и фантазий, дав им самостоятельную жизнь, превратив их в нечто физически ощутимое, хоть бы из холста и краски, не умела поместиться в рамку. Сын сумел: несмотря на всю свою маргинальность, отсутствие светских манер и пронизывающий взгляд, в двадцать четыре года стал членом Академии и не жаловался на отсутствие заказов. В центре композиции всегда свет. Просто свет, так что все остальное – фигуры, деревья, камни - превращается в туннель.
Половина посетителей вспоминает импрессионистов. Похоже, со времен хрущевской выставки наш человек исходит из того, что стилей в живописи, в общем, два: если все "точно как в жизни" – значит, реализм, если краски чуть размазаны – импрессионизм. Но ведь это прочтение современного человека, помнящего завораживающие до полуобморока кувшинки Моне. Время-то было другое: начало девятнадцатого века. Наполеон, Чайлд-Гарольд, романтический взрыв сдавленных классицистским рационализмом страстей и стихий, мистическая теория цвета Гете, великое, вечное, непостижимое. Невозможно представить себе Тернера, изображающего суетливые парижские бульвары и кокоток в черных чулках (хотя крестьяне есть, и сельские церкви подписаны с подчеркнутой педантичностью: называется как-нибудь вроде Pettworth park, Tillington church at a distance - а на самом деле - люди, львы, орлы и куропатки, и огромное, по-мунковски красно-полосатое небо, и бесконечный горизонт - ни одной приличной репродукции в сети не нашла).
Хотя так рассуждать - тоже самоуверенность: то, что мы видим сегодня, может сильно отличаться от изначальной версии написанного. Красная краска, говорят, выцветает первой, и необычный голубовато-ржавый тернеровский тон, возможно, был совершенно иным – не таким отстраненно-холодноватым, более насыщенным, теплым. Как это реставрировать – непонятно: даже репродукцию трудно сделать мало-мальски похожей.