Детство неблагодарно: хорошее принимается как неизбежное, само собой разумеющееся, будто иначе и быть не может.
Перечитала "Войну и мир", в первый раз после школы.
С первых страниц – как в теплую ванну, или нет – как в пахучую летнюю траву, чтобы и аромат, и хруст, и шелест: как же здорово сделано, как мастерски, основательно вылеплено, как непривычно естественен язык, какое все знакомое, живое. Удивительно, но многие мелочи за двадцать лет из памяти не стерлись: красно-синий Пьер и Борис, узкий и длинный, как часы в столовой; равномерно вертящиеся веретена в салоне Анны Павловны Шерер; неведомые теплые реки и машкин сладкий корень; Тит, а Тит, пошли молотить; die erste Kolonne marschiert; красивое слово "наповал"; Винсент-Висеня, вроде бы действительно существовавший французский пленный мальчик. Тоже о благодарности: подростком я читала наискосок – так, сюжет и идейный смысл. Это наша удивительная Любовь Павловна, Любаша, как мы ее звали, специально обращала внимание на подробности, так что из старых книг до сих пор торчат мои разноцветные закладки. А вот французские и немецкие куски сейчас, как ни странно, почти понимаю, точнее – угадываю: кажется, не потому, что учила (ведь забыла же все равно), а потому, что научилась переводить отстраненно-официальный модус речи. И про хозяйство и управление только теперь понятно, как точно схвачено. Ведь эти баре - тогдашние высокоученые МВА-и, нетерпеливые руководители-недоучки, растяпистые стареющие директора:

Письмо это подействовало на Николая. У него был тот здравый смысл
посредственности, который показывал ему, что было должно.

Первое время своего приезда Николай был серьезен и даже скучен. Его
мучила предстоящая необходимость вмешаться в эти глупые дела хозяйства, для
которых мать вызвала его. Чтобы скорее свалить с плеч эту обузу, на третий
день своего приезда он сердито, не отвечая на вопрос, куда он идет, пошел с
нахмуренными бровями во флигель и потребовал у него счеты всего. Что такое
были эти счеты всего, Николай знал еще менее, чем пришедший в страх и
недоумение Митенька. Разговор и учет продолжался недолго.
Староста, выборный и земский, дожидавшиеся в передней флигеля, со страхом и
удовольствием слышали сначала, как загудел и затрещал как будто все
возвышавшийся голос молодого графа, слышали ругательные и страшные слова,
сыпавшиеся одно за другим.
-- Разбойник! Неблагодарная тварь!... изрублю собаку... не с
папенькой... обворовал... -- и т. д.
...Графиня узнавшая тотчас через девушек о том, что произошло во флигеле,
с одной стороны успокоилась в том отношении, что теперь состояние их должно
поправиться, с другой стороны она беспокоилась о том, как перенесет это ее
сын. Она подходила несколько раз на цыпочках к его двери, слушая, как он
курил трубку за трубкой.
На другой день старый граф отозвал в сторону сына и с робкой улыбкой
сказал ему:
-- А знаешь ли, ты, моя душа, напрасно погорячился!
"Я знал, подумал Николай, что никогда ничего не пойму здесь, в этом
дурацком мире". …
-- Ты рассердился, что он не вписал эти 700 рублей. Ведь они у него
написаны транспортом, а другую страницу ты не посмотрел.
..."Чорт с ними, с этими мужиками и деньгами, и транспортами по странице,
думал он. Еще от угла на шесть кушей я понимал когда-то, но по странице
транспорт -- ничего не понимаю", сказал он сам себе и с тех пор более не
вступался в дела.

Или еще:
По дороге назад, Пьер намеревался объехать все свои именья и лично
удостовериться в том, что сделано из того, что им предписано и в каком положении
находится теперь тот народ, который вверен ему Богом, и который он стремился облагодетельствовать.
Главноуправляющий, считавший все затеи молодого графа почти безумством,
невыгодой для себя, для него, для крестьян -- сделал уступки. Продолжая дело
освобождения представлять невозможным, он распорядился постройкой во всех
имениях больших зданий школ, больниц и приютов; для приезда барина везде
приготовил встречи, не пышно-торжественные, которые, он знал, не понравятся
Пьеру, но именно такие религиозно-благодарственные, с образами и
хлебом-солью, именно такие, которые, как он понимал барина, должны были
подействовать на графа.
Пьер только не знал того, что там, где ему подносили хлеб-соль и
строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день,
что придел уже строился давно богачами-мужиками села, теми, которые явились
к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении.
Он не знал, что вследствие того, что перестали по его приказу посылать
ребятниц-женщин с грудными детьми на барщину, эти самые ребятницы тем
труднейшую работу несли на своей половине. Он не знал, что священник,
встретивший его с крестом, отягощал мужиков своими поборами, и что собранные
к нему ученики со слезами были отдаваемы ему, и за большие деньги были
откупаемы родителями. Он не знал, что каменные, по плану, здания
воздвигались своими рабочими и увеличили барщину крестьян, уменьшенную
только на бумаге. Он не знал, что там, где управляющий указывал ему по книге
на уменьшение по его воле оброка на одну треть, была наполовину прибавлена
барщинная повинность. И потому Пьер был восхищен своим путешествием по
именьям, и вполне возвратился к тому филантропическому настроению, в котором
он выехал из Петербурга, и писал восторженные письма своему
наставнику-брату, как он называл великого мастера.
"Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра, думал
Пьер, и как мало мы об этом заботимся!"